akhbaron1962: (осень)
[personal profile] akhbaron1962
Уильям Фолкнер
Колобок в Джефферсоне
Глава 1. Старик
Им, нынешним, не понять, как, впрочем, и нам, когда мы были в их возрасте, было не понять, да и сейчас, наверное, не каждый из нас, как и многие из них, нынешних, а скорее всего, все они, нынешние, и только некоторые из нас, да, все и некоторые, но я-то не из числа этих некоторых, это уж точно. Это относится и к моей Старухе, может быть, не в такой мере, как ко мне, как к некоторым из некоторых, кое-кому из них, кое-кому из кое-кого, или наоборот, как хотите, так и понимайте. Он, о котором я здесь хочу сказать, он был, если по правде, и не из тех, и не из этих, то есть он был из тех и из этих, из тех же белков, жиров и углеводов, что и мы все, нынешние, и некоторые, и кое-кто, и все прочие сукины дети. От него и следа не осталось, и, что до меня, то я точно знаю: придет день – и ни от кого из нас ничего не останется. Может быть, только история вроде той, что я собираюсь рассказать. Только он сам рассказал бы эту историю лучше.

Глава 2. Колобок
Тут и рассказывать нечего. Каждый поступил бы на моем месте, как я, если бы окно было открыто. Я только не знаю, кто его открыл, меня не было при этом. Может быть, сам Старик, хотя это маловероятно; может быть, Старуха; скорее всего, кто-нибудь из негров. Они, эти чертовы негры, вечно оставляют окна открытыми. Признаться, в первые минуты я и не думал об окне, кто его оставил открытым, и только возле мельницы Джошуа Армстронга мне пришло в голову, что это кто-то из негров. Только я подумал: «Вечно они окна не закрывают, эти негры», ‒ а Медведь уже был тут как тут. От него так несло самогонкой, что я сразу смекнул, чем они с Джошуа Армстронгом занимались на мельнице, но это, как говорится, была только одна сторона дела. А с другой стороны, я отлично понимал, что, как ни вертись, без разговора не обойдешься. Так оно и получилось. С пьяницами всегда так получается. Ну я и наплел ему такого, что он только глаза вытаращил. И самое забавное, что все это было чистой правдой: и насчет короба, и насчет сусека, и про бабушку с дедушкой, и про то, что не догнать ему меня после тех дел на мельнице Джошуа Армстронга. И я ушел. И от Волка ушел. А от Зайца я и подавно ушел.
Глава 3. Лиса
На суде меня спрашивали о разном, что, мол, да как, и Гэвин Стивенс, сын старика Стивенса, того, что был у нас прокурором округа, все хотел мне объяснить насчет какой-то презумпции, но у меня от таких слов только голова кругом идет, как тогда у мельницы – от голода. Мы в Джефферсоне таких слов отродясь не слышали. А потом, когда мне предоставили последнее слово, прежде чем упрятать на 25 лет, я прямо так и сказала, что никакой вины за собой не знаю, потому что я не какая-нибудь потаскуха, но уж если кто сам этого хочет, то устоять просто невозможно. А он сам этого хотел, его бы никакой шериф не заставил, если бы он не хотел.
И Гэвин Стивенс, весь бледный, когда меня уводили, все твердил: «Какого черта вы не послушали насчет презумпции, ей-богу, какого черта?!»
Перевод с английского Р. Райт-Ковалевой под редакцией Хинкиса

Эрнест Хемингуэй
Кола Бок
1
Старик жил со своей старухой у самого моря. У самого синего моря. Старик ловил рыбу и пил водку, и ловил рыбу, и пил водку, а она пряла пряжу. Он вышел помочиться и долго смотрел на свою звезду, и ему, как обычно, как почти каждый вечер, казалось, что его звезда разгорается все ярче по мере того, как его мочевой пузырь освобождается от жидкости, а вокруг были сосны, пустые бутылки, перевернутые лодки, пляж Капакобана, шум волн и замирающее журчание струи, и Его Мысль, та же, что и вчера, ежевечерняя мысль, похожая на звезду, и она становилась все яснее для него по мере того, как мочевой пузырь освобождался от жидкости и журчание струи становилось все тише.
«У меня хорошая старуха, ‒ думал старик, ‒ и если я скажу ей о коробе и о сусеке, она поскребет по коробу и пометет по сусеку. И у нас будет КОЛОБОК. Пусть он будет. Пусть будет, и пусть все они говорят что угодно!»
‒ Он там, ‒ сказала старуха. – Он там, и ты можешь пойти и взять его.
‒ Хорошо, ‒ сказал старик, ‒ сейчас мы пойдем и возьмем его вместе.
‒ Нет, ‒ сказала старуха. – Ты возьмешь его сам. Прости.
‒ Ты самая лучшая старуха от Майями до Рио, слышишь?
‒ Слышу…
Она слушала, как он шел на кухню, к сковороде, и вспоминала те дни, когда она танцевала в Карнеги-холле, и старик каждый вечер ждал ее у подъезда в своей моторке, те дни, когда он почти не пил водки и только ловил рыбу, самую лучшую рыбу на свете, и они приезжали в его особняк и ложились в постель, а утрами Сол Юрок приносил им кофе в спальню…
‒ Его там нет, ‒ сказал старик. – Его там нет, но мы вместе, и ты не должна плакать.
‒ Он был, ‒ сказала она.
‒ Я знаю, ‒ сказал он. – Он был, а теперь его нет, но это не важно, потому что есть водка и рыба, и пляж Капакобана, и ты. Не надо плакать. Может быть, он вернется.
2.
Теперь, когда все было позади и гондола тихо скользила по черной воде канала, ему захотелось петь для нее. Петь для Колы. Потому что все они: Гарри Заяц, Микки Медведь и Волк Коннет – уже начинали тускнеть в его памяти. Они стали похожими друг на друга с их голосами, педерастическими или хриплыми, с их волосатыми ногами и вечным желанием выпить. И закусить. Так было под Теруэлем, где Гарри Заяц подхватил триппер и плаксиво ругался, и повторял в бреду: «Я тебя съем, КОЛОБОК, я должен тебя съесть». Так было среди каменистых равнин Андалузии, где Микки Медведь бегал менять штаны после каждого налета бошей. Тогда он понял, что такое медвежья болезнь. И тоже все твердил про жратву. Так было в Эстремадуре. Арена, залитая светом прожекторов, и Волк Коннет с отрезанной косичкой, и подушки, летящие с трибун прямо в его хищно оскаленную пасть…
Теперь, когда все было позади, а справа и слева Венеция, и впереди Венеция, и сзади, если обернуться, ‒ но он не оборачивался, потому что смотрел на Колу, рыжую и равнодушную, и он хотел петь для нее, как тогда, под Теруэлем:
‒ Я по коробу скребен, по сусеку я метен… *
* Испанская песня времен гражданской войны.
Гондола ткнулась в песок, и он перевел дух.
‒ Ты никогда раньше не пел для меня, ‒ сказала она.
‒ Я хочу тебя, милый, ‒ сказала она. – Подвинься ближе и спой еще. – Она была рыжая, и у нее блестели глаза. И он пел для нее еще раз и еще, до того мгновения, волшебного и страшного, когда ощутил себя в ней…
Перевод с английского Вл. Лугового
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

akhbaron1962: (Default)
akhbaron1962

April 2017

S M T W T F S
      1
2345 6 78
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 01:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios