akhbaron1962: (осень)
Я думаю о том, как тонка грань между "у меня есть все, что мне нужно" и "нечего надеть". Естественно, у тетки. Даже такой, как я (во мне мало того, что считается типично женским; я не умею кокетничать, не прикидываюсь слабой, чтобы получить помощь и дать мужчине почувствовать себя сильным; не ускользаю, давая ему сигнал "поймай меня, если сможешь"; я не умею одеваться и раздеваться; не хитрю, не манипулирую;ни один мужчина никогда не давал мне денег, даже отец; если и были исключения, то разовые; никто никогда не содержал меня, не носил на руках, не заботился, разве что первый муж в самом начале семейной жизни, но он воздал мне за это сторицей; о В. не буду сейчас говорить, он был исключением почти во всех отношениях; и вообще я как-то съехала с темы на другую - "все мужики сво...", так что вернемся к ней - теме).
Тема же такова.
Каждую ночь, когда мне не удается заснуть в сколько-нибудь приличное время (разумею - до 2-х), я, слегка подвинувшись умом, начинаю вспоминать о том, что стоило бы купить, скажем, ветровку - отчего у меня до сих пор нет ветровки? Непорядок! Или вот летние брюки, хорошо бы льняные... Ау, брюки 70-х размеров, найдитесь! Воспаленными от бессонницы и возбуждения глазами моя просыпающаяся в ночи внутренняя Венера обшаривает просторы Сети в поисках шмоток, делает заказы в интернет-магазинах и наконец, обессиленная, засыпает.
Вчера она, то есть я, сделала заказ в киргизском магазине на семь тысяч и легла в одинокую постель, но не заснула, а до 7 утра смотрела разные передачи про Ширвиндта.
(Сейчас будет отступление от темы. Началось все с передачи Андрея Максимова "Личные вещи". (Отступление от отступления. Андрей Максимов оказался просто великолепным ведущим! Раньше , лет 25 назад, я думала, что ведущий - теле- или радио- - это никто, пустое место. Каждый может задавать дурацкие вопросы, какая разница, кто это делает? Все смотрят только на отвечающего и слушают его. Теперь я знаю: это не так. Большинство ведущих отвратительны. Они тянут одеяло на себя, красуются, не интересуются собеседником, даже притвориться не могут, что интересуются. Парадоксальным образом чем бессодержательнее человек, тем больше он выставляется, и то, что предъявить-то ему, в сущности, нечего, выпирает наружу. Невозможно смотреть передачи "Вечерний Ургант", "Наедине со всеми" - о совсем одиозных я уж молчу. Как бы ни был мне интересен собеседник Меньшовой, я не стану смотреть эту передачу. С огромным усилием посмотрела ее беседу с Малкой Лоренц и в очередной раз убедилась в том, как она отвратительна. А Малка наоборот, спрятала всю демонстративность, свойственную ей как блогеру, и смотрелась интеллигентно и хладнокровно, так, словно ей нисколечко не хотелось засветить этой дурище промеж плохо накрашенных глазенок за провокационные злобные вопросики про анорексию у дочери и прочие в таком же роде. Хороший ведущий прежде всего тактичен; а если хочешь быть Малаховым, будь им, но помни, что в следующей жизни ты будешь макакой. Вот. А Максимов - идеальный ведущий, умный, искренне интересующийся собеседником, задающий интересные вопросы, слушающий, непринужденный при этом, остающийся самим собой - личностью. Еще вот Кира Прошутинская мне нравится.
Ну так вот, Ширвиндт. После передачи с Максимовым я стала смотреть другие передачи с ним, уже пожилым. К утру обнаружила, что смотрю "Приют комедиантов", посвященный его 75-летнему юбилею. Там все рассказывали о юбиляре смешные истории. И Ярмольник рассказал, как на гастролях они с Ширвиндтом ходили по Вене, и он - Ярмольник - все искал в магазинах пульт для управления дверью гаража. А Ширвиндт терпеливо ходил с ним, заходил в каждый магазин, и лишь изредка напоминал о том, что пора в отель, где ждет обед, и надо только купить литровую бутылку воды... Наконец он потерял терпение и сказал: "Лёня, вы заняты поисками товара второй необходимости".
И у меня наступило озарение! Я поняла, что я ищу в четыре утра бессонными ночами. Это все - предметы второй необходимости!
ЗЫ.
Там был еще очень смешной рассказ о розыгрыше одним режиссером другого, не помню уж, кто и кого разыграл. Дело было в Узбекистане, что ли. Там была труппа лилипутов. Они хотели раскрутиться, ездить по стране, но для этого им был нужен режиссер, который поставил бы им крутую программу. Они и пришли к режиссеру - из Москвы же самой! А он им: я не могу этим заниматься, но вот в 204-м номере живет человек, который наверняка вам поможет, если вы придете к нему и покажете все, что умеете.
"Ничего страшнее в жизни моей не было! - вспоминает режиссер №2. - Рано утром распахивается дверь моего номера, вбегает множество маленьких человечков и начинает кувыркаться, делать сальто, крутиться кто во что горазд... Я думал, с ума схожу".
akhbaron1962: (осень)
Вчера ездила в богоугодный журнал, как обычно, на двух автобусах, которые бывшие троллейбусы. В каждом из них меня ждали неожиданныя встречи.
В автобус Т3 вошла в районе метро Дмитровская странная женщина с полуприкрытыми глазами и неуверенной походкой; однако весьма уверенно поднырнула под турникет и села на ближайшее к нему сиденье - как раз напротив меня. В руках имела сумку джутовую новую, в коей лежали сапоги, и еще пару пакетов черных пластиковых. Глаза ея то закрывались, то приоткрывались, то закатывались. Руками она копошилась в сумках своих. Всерьез я обеспокоилась, увидев, как она пытается запихнуть в сумку белые концы своего черного шарфа, явно воспринимая их как отдельные какие-то штучки. Я уж начала было соображать, в том направлении, что надо будет, выйдя, сказать водителю о неадекватной тетке, чтобы он на конечной ее высадил и вызвал "скорую", что ли. Но тетка этого дожидаться не стала, в ее тусклых глазах вспыхнул огонек - видать, что-то за окном узнала - и она со словами: "Он повернул?" - из автобуса вышла, а соседка мне сказала: "Видели? Это наркоманка. Видать, только что уколололась. Такой у них приход".
В автобусе Б я села рядом со старичком. Вскоре заметила, что от него пованивает, но списала это на старость и одинокую жизнь. Да и отсесть было некуда, так что я призвала на помощь весь свой гуманизм и , слегка отвернувшись, продолжала ехать. Через какое-то время старичок тихо сказал: "Я желаю вам приятной поездки, здоровья и хорошего дня". "Спасибо, вам тоже", - ответила я на автопилоте. "У вас не найдется кусочка хлеба?" - развил тему дедушка. "Да нет, я не ношу с собой кусочки хлеба", - честно ответила я по существу и через пару минут дала старичку 50 рублей, которые он принял с благодарностью, а я вскоре отсела от него и смогла полюбоваться тем, как мамаша с дочкой, усевшаяся рядом с ним, тоже поморщилась и отсела.
Так за одну недолгую поездку я повстречалась с наркоманкой и бомжом.
akhbaron1962: (осень)
Эй,тут есть еще кто-нибудь?
Как же давно я не бывала здесь!
Как много всего произошло!
Или не так уж много?
В этом году мне на пенсию,блин! НА ПЕНСИЮ!!!
6 утра, я только что закончила заливать на сайт папин роман "Анекдот про попугая". Сайт называется

http://vladimir-lugovoy.ru/

Там пока торчат какие-то дурацкие фотографии кактусов и бутербродов, но это временно.
Там уже довольно много стихов и прозы, и песни есть.
Заходите, буду рада.
akhbaron1962: (зимняя)
Не оставляет это чувство.
И как всегда - Д. Быков пишет о том же. Мы с ним живем параллельно, ощущаем одно - я давно заметила это. Я вхожу в какое-то состояние, ощущение - и тут же у него читаю об этом. Вот не удержалась - приведу довольно длинную цитату из последнего романа "Икс", ради которой и стоило его прочесть - "Тихий Дон" я не читала и мне, честно говоря, по фигу, кто его написал. А настроение, ощущение "теперь все есть, а уже ничего не надо" - это важно. Оно сейчас у многих, мне кажется.

" Дивно ясной, солнечной и долгой запомнилась жителям средней России последняя предвоенная осень, словно заранее все знавшая и желавшая побаловать напоследок всех, кто умрет так скоро, так страшно, а если не умрет, то лишится крова, любимых и себя прежнего. И такая была несказанная печаль в этом тихом лиственном облетании, в ярко-синем небе, в сухой ломкой траве, в полете последних крапивниц и шоколадниц, что все иные чувства из души светлоглазого и строгого пассажира, сошедшего в Туле с трехчасового московского поезда, она мгновенно вытеснила.
Он прошел пешком через центр, не задержался в заводских районах – Штыковая, Патронная, – и спустился к Оке, в лабиринт старых улочек почти сельского вида. Дома тут были большей частью двухэтажные, а то и вовсе скромные халупы того неопределенного цвета, какой бывает у русских деревянных домов на восьмом десятке жизни, когда, бесконечно перекрашиваясь и уже не надеясь никого обрадовать своим видом, стоят они, храня отпечатки всех покрасок, и обретают наконец серебристо-серый с оттенком старческой розовости, словно вывернутые веки у нищего; таковы же бывают и русские лица, которым пришлось сменить с десяток выражений, от угодливого до грозного и обратно, и теперь, в умиротворенный прощальный день, проступило на них то единственное, которое и есть последняя подлинность. Трудно назвать эту основу здешнего характера, ошибочно принимаемую иными за покорность и даже кротость, а между тем это лишь бесконечная тоска существ, перепробовавших все и понявших, что переменить ничего невозможно. Ничего другого не будет, кроме как вот так; и если им повезло не самоуничтожиться под какой-нибудь очередной Ракитной, они сидят на старых лавках либо завалинках и провожают выцветшими глазами такого же светлоглазого прохожего, до которого, в сущности, им нет никакого дела.
Он прошел Садовую, Краснознаменную, странную Мастерскую – окраины, тающие, растворяющиеся в заокских лесах, лугах и прочей природе, как сказал бы его любимый собутыльник, такой же светлоглазый, все повидавший и ничего не изменивший южнорусский уроженец. В этих промежуточных, полусельских-полугородских домах жили промежуточные люди, не заводчане, не поселяне, кустари-одиночки, огородники и ремесленники, так хитро проникшие в щель между мирами, что додавливание их всегда оставалось на потом, а потом всегда что-нибудь случалось, и на них опять не хватало времени, сил, свинца и олова. Больше года искал прохожий двух стариков, проживавших на улице красного героя Смирненкова, сменившей за тридцать лет третье название, потому как предыдущий красный герой Валухин оказался впоследствии троцкист; за всеми этими переменами фамилий, названий и правил хорошего тона как же отыщешь двух стариков, которым ты уже, в сущности, никто? Даже помощь товарища Аркатова, видного организатора всеобщей переписи, сильно напоминающей инвентаризацию кладовой перед решающим обедом, сработала лишь летом, когда во всесоюзной адресной службе совершенно бесплатно изыскали адрес подходящего по возрасту пенсионера Валериана Ильича с супругой Ириной Николаевной.
Прохожий нашел когда-то лиловый, а может, коричневый, ныне же серо-бурый домишко посреди клочка сухой песчаной земли с грядками мальв и табака. У ворот сидел старик в ветхой соломенной шляпе. Прохожий поздоровался и предложил закурить. Старик посмотрел недоверчиво, но папиросу взял.
– От сына вашего вам привет, Валериан Ильич, – сказал прохожий.
– Давно пропал, – глухо ответил старик. – Говорят, большой человек стал. А может, умер.
– Здравствуй, отец, – сказал прохожий.
Отец взглянул на него и не удивился.
– А и правда, – сказал он ровно. – Здорово, Алексей. Что, большой человек стал?
– Да так, – неопределенно ответил сын.
– Что ж пропал-то?
– Ранен был, болел. Память потерял.
– Многие теряют-то, – заметил отец сочувственно и даже одобрительно. – Я тоже плохо все помню. Это сколько ж ты лет пропадал?
– Двадцать будет, – сказал сын.
– И как же ты?
– Подобрали добрые люди, чужое имя дали. Я с ним пообвыкся.
– И чего ж, не помнил ничего? – спросил старик без удивления.
– Ну как, помнил чего-то… Но мне, отец, нельзя помнить-то было.
– Да и я уж много не помню, – опять сказал отец. – Ростов забыл почти.
– А мама где, отец?
– Мама к соседям пошла. Придет счас. Или сходи за ней.
– Не надо. – Сын присел рядом с отцом на скамью. Проступило в них сходство, да наблюдать было некому. Оба были смуглолицые, светлоглазые, пустые и светлые были их глаза, у сына тоже начинали седеть усы, а руки были меньше отцовских и мягче. – Не хочу, чтоб знали тут. Не надо.
– А и то, – сказал отец и после молчания добавил: – Сапожничаю вот.
– Ну и я вроде того. Я денег привез.
– Хорошо, спасибо, – сказал отец. – Вообще все есть так-то. Сейчас появилось все, это раньше не было. Мать придет, супу поешь.
– А что Оля, отец? – спросил сын.
– Оля померла в Ленинграде, в Ленинград поехала и померла.
– А помнишь, Анна, Анна такая была, я привозил ее в шестнадцатом году?
– Анну помню, – твердо сказал отец. – Помню, была. Так она была у нас.
– Когда? – спросил сын, стараясь ничем себя не выдать.
– Так лет пять назад. Она и сказала, что ты жив, большой человек стал.
– А сама потом куда?
– Не знаю, адреса не оставила. Она замуж вышла. Она у нас еще в Тамбове была.
– Что ж ты в Тамбове делал?
– А у брата жили, дядьки твоего. Его сын женился потом, мы в Тулу съехали, тут у матери двоюродная сестра. Она померла потом. Много померло.
У прохожего мелькнула мысль – уйти, не дожидаться матери, но мысль эта была подлая, не для того он так долго искал ее. И он сидел на лавке, чужой человек, с чужим, в сущности, стариком, с которым и говорить было не о чем, потому что, побывав приказчиком и хозяином собственного дела, он побывал потом беженцем, конторщиком, плотником и вот сапожником, и ни одна его новая жизнь не была настоящей, а настоящую он забыл. И когда мать в тесной, нечистой комнатке кормила его супом, гость напрасно искал следы детства, вещи оттуда – ни одной не было. Мать сидела напротив и сухими глазами смотрела, как он ест. На улице все сильней припекало, есть ему не хотелось. В комнате много было мух.
– Мама, – спросил он, – а помнишь, конь у меня был деревянный, рыжий? Седло зеленое?
– Не помню, – сказала мать. – А, был, да.
– Прости, что я не писал, – сказал гость. – Я двадцать лет почти не помнил ничего.
– Я ждала, ждала, – сказала она, – потом перестала.
– Я денег привез, буду присылать, – сказал сын.
– Ах, да что, – сказала она. – Нам много ли надо?
Он искал хоть тень былой интонации, хоть голос, хоть что-то от ее прежнего запаха, – но ничего не было, все было другое. Какую же вам книгу, подумал он, какую еще книгу? Что можете вы сделать с этим? Он не знал, к кому обращался, а «это» было слишком велико и вместе с тем слишком понятно, чтобы его разъяснять. Вообще ничего не надо было больше разъяснять, и ничего не было нужно.
– Я денег пришлю, мама, – сказал он.
– Да ничего не надо, все есть. Ты раньше бы писал, – сказала она, – я раньше ждала, а ты не писал, я перестала. Мне друг твой написал, убили тебя. Но я ждала, потом только перестала.
– Я книгу допишу, пришлю, – сказал гость.
– Допиши, – сказала она, – пришли. Сосед говорил, будто с портретом напечатали, будто похож. А я смотрела – не похож. Глаза другие, весь другой.
Эммаус, вспомнилось ему. Апостолы не узнали его по дороге в Эммаус. Между тем он был тот же самый, просто умер, но ведь жизнь на этом не кончается.
– Пумпончик, – сказала мать. Он вспомнил: до шести лет был пумпончик, шапочка голубая с пумпончиком. Ничего больше не осталось, и пумпончика давно не осталось.
– Пойду я, – сказал он.
– Женился? – спросила вдруг мать.
– Женился.
Он достал фотографию Манюни с сыном, держащимся за ее юбку, и дочкой на руках.
– А хорошие какие, – сказала мать, но в гости привезти не попросила.
– Я приеду еще.
– Приезжай, конечно, – сказала она. – Ты слышал, Оля умерла?
– Да, отец сказал.
– В Ленинграде.
– Да.
– Тогда не было ничего, – сказала она, – теперь все есть.
– Да, теперь все есть".
akhbaron1962: (зимняя)
Я вчера, подхваченная волной, устроила себе очередной (ну или внеочередной) выходной и двинула погулять. Солнышко манило и вообще. Ага. Погуляла. то есть потом-то погуляла, конечно, но через тернии. Сии тернии раскинуты перед народом на подходе к Останкинскому парку, где карусели, прудик с лодками и кафе "Любовь". А ничего этого теперь нету, и самого подхода к парку нету, а если обойти территорию Останкинского дворца слева и все-таки войти на территорию парка, там все разворочено, грязь и экскаваторы. По всему этому ошалело шкандыбают люди, с детьми и велосипедами, приехавшие погулять в праздничный день, покатать детей на каруселях и поесть шашлыков. Некоторые все-таки обедали в кафе "Русский чай", на столе стоял блестящий разноцветный самовар. Дежурили милиционеры в парадной форме. Рабочие начинали доламывать танцплощадку.
Проломившись через все это, поддерживая штанины, чтобы не у г в а з д а т ь в грязи (это слово пришлось набрать вразрядку, а то его мой новенький ноут конвертировал сразу же в английский), я оказалась наконец на территории ВВЦ, а там и Ботанического сада, но это уже совсем другая история.
Праздники продолжаются! А мне работать пора. Надо закончить перевод до отъезда, однако.
akhbaron1962: (Растерянный котик)
"Иваси" из предыдущего поста - это само собой. Их тоже в бездумном бодрячестве не обвинишь, есть и пичалька, и вполне трезвый взгляд на внешние и унутренние проблемы, но вот можно над ними поиронизировать, взглянуть на них со стороны, и в конце концов их можно и нужно победить. Помните: "Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть, умеют наши люди не спать, не пить, не есть, таскать кирпич под мышкой, век мучаться в долгах, чтоб свить гнездо детишкам у черта на рогах".

Но вот, скажем, такое:



Веселого мало, ночь, улица, Саша Черный и суицид в конце. Но как-то это так гармонизировано, что не убивает. Я не знаю, как это объяснить, но вот не вызывает это у меня отторжения. И все творчество этого автора-исполнителя мне симпатично.

А вот давеча сходила я на концерт авторской песни - туда же, кстати, где слышала недавно и Вадима Седова. И туда приехали выступать трое из Дмитрова МО. Read more... )
akhbaron1962: (Новогодний)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] borkhers в С Праздником!
крещение


***

Свята вода и с ней весь мир подводный,
шары из рыб, кораллы и моллюски,
прозрачный осьминожка беспородный,
креветки и медуз огромных сгустки,
все скопище - до мелкого планктона.

Свята вода в трубе водопроводной -
откроешь кран - и не услышишь стона:
прольется благодать струей холодной.

Омой лицо и может быть прозреешь,
и все хворобы облегчатся разом.
А то смотри - как быстро ты стареешь,
спина согнулась, помутился разум.

Кто, глядя на тебя сегодня, скажет,
что это тело тоже было храмом?
Как празднует народ, тебе покажет
негодный телик с выпуклым экраном:

ныряет, не забыв перекреститься,
плечистый парень в ледяную прорубь...

Ни на кого не хочет опуститься,
кружит, кружит под небом белый голубь.

(2011)

akhbaron1962: (Новогодний)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] elesin в Из твитера и Фб. Под катом – матом
* * *
Говорили людоеды:
Наши дети нам нужны.
Тут и вкусные обеды,
И величие страны.

* * *
Да уж,
Тадеуш.
Куда уж.
И где уж.

* * *
Свято верим в свои миражи мы,
Тихо варимся в каше идей.
И пока там воюют режимы,
Здесь у нас убивают людей.

* * *
Я слежу за собой, как президент с портрета
Следит за чиновниками страны.
И у меня носки уже одного цвета,
Но пока еще разной длины.

* * *
Увидел выпуск новостей.
Решил позвать к себе гостей.
Не то, чтоб гости дорогие.
Уж больно новости плохие.

* * *
Стараюсь по мере сил,
Чтоб жизнь была, как урок.
Горло я простудил.
А потом и обжег.

* * *
Летают птицы и мухи.
Говорят: весна.
Замечательные старухи
Вываливаются из окна.

* * *
У пророка жизнь – сырок.
Потому что он пророк.
А вот был бы он абрек,
Жизнь была бы чебурек.

* * *
Пришел великий инквизитор.
И говорит: а где же клитор?
Где огурец? Где леденец?
Да где-то тут, святой отец.

Как там у Высоцкого?

Стоял апрель, а может, нет.
Летели с юга птицы.
Не может сучий интернет,
Не может сратый интернет
Отобразить страницу.

Ну, и т.д.

* * *
Году старому конец Read more... )

Profile

akhbaron1962: (Default)
akhbaron1962

April 2017

S M T W T F S
      1
2345 6 78
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 01:38 pm
Powered by Dreamwidth Studios